Александр Новиков:«Любовь — важная составляющая чуда на сцене»
Поклонники Театра имени Ленсовета знают, что если в афише значится имя Александра Новикова - жди театрального чуда. С чего начинается театральная судьба зрителя и артиста? Что такое театр вообще? В чем талант артиста, и как рождается «химия» между партнерами на сцене? Ответы на эти и другие вопросы искали вместе с заслуженным артистом России Александром Новиковым в журнале «ТЕАТР+» и в программе «ТЕАТР+ЛИЦА» на телеканале «ТЕЛЕДОМ».
— Недавно в Театре им. Ленсовета вышел спектакль «Костюмер», где вы сыграли одну из главных ролей, собственно Нормана, костюмера. Спектакль о жизни в театре, о судьбе людей, которые там служат. А когда ваша театральная судьба началась? С чего вот вы отсчитываете ваш опыт театральной жизни? Как зритель, как артист?
— Это случилось в конце моего обучения в седьмом классе, когда я оказался с родителями в Театре им. В.Ф. Комиссаржевской на спектакле «Забыть Герострата». Идя в театр, я никак не подозревал, что этот вечерний поход сыграет в моей судьбе такую роль, а возвращался оттуда я уже с мыслями: «А как бы к этому делу оказаться причастным?» Эта встреча была сильнейшим эмоциональным ударом от игры Станислава Николаевича Ландграфа в роли Герострата. Встреча с этим театром для меня была толчком и ожогом. И если сегодня в зале сидит хотя бы один человек, для которого спектакль может стать чем-то таким, чем когда-то стал для меня, то даже ради этого стоит работать. Мне потом посчастливилось играть со Станиславом Николаевичем в «Приюте Комедианта», и я ему раскрылся в том, какую роль он сыграл в моей судьбе. Он был артистом высочайшей культуры и тонкости ума, интеллекта, речи, он был из тех артистов, который был узнаваем в каждой роли.
— А кто ещё стал для вас авторитетом в профессии во время учёбы, во время начальных лет работы?
— Главным театром в тот период для меня стала Комиссаржевка. В те годы художественного руководства Рубена Сергеевича Агамирзяна здесь работало немало выдающихся артистов. Например, Владимир Особик запомнился в спектакле «Царь Фёдор Иоаннович», который я смотрел бессчётное количество раз, или Борис Соколов, они с Ландграфом играли в дуэте очень много. Часто в наш город с гастролями приезжал Московский «Ленком», и мне удалось увидеть великого Евгения Леонова на сцене — это ни с чем не сравнимое удовольствие. Тогда создавалось ощущение, что человек вообще ничего не играет, и при этом от его игры невозможно оторваться - такая степень свободы, лёгкости, простоты была у него. Как будто бы вот есть артист - и есть текст, который он говорит, и больше ничего.
— В чем для вас заключается актерский талант?
— Я убежден, что союз артиста и текста, собственно, и делает артиста артистом. Хотя, кажется, что все четыре года театрального института нас учат «приспособлению». Если говорить примитивно, твои слова на сцене надо подкрепить действием. Но чем старше становишься, тем больше кажется, что эти приспособления хорошему артисту будто бы и не нужны. Например, режиссер Роман Кочержевский, с которым мы сделали уже шесть работ, на репетициях всё время меня пытается заставить что-то на сцене делать параллельно с тем, что говорю. Я сопротивляюсь. Продолжаю внутри оставаться при своём убеждении, что театр — очень условное искусство. Когда я смотрю на артиста, я понимаю: когда он что-то делает - это всё не по-настоящему. Даже если на сцене стоит реально работающая электроплитка, и она подключена в сеть, и даже если ток в ней настоящий идет. А настоящее — только слово, и только оно на сцене работает.
— Наверное, из всех режиссеров, с которыми вы работали, в плане работы с текстом вам ближе всего Константин Богомолов?
— Мне очень близок этот театр. Спектакль «Преступление и наказание» в постановке Богомолова — это один из самых любимейших спектаклей. Его репетиции заключались в бесконечном, бездонном погружении в текст Достоевского. Конечно, не может быть театр только таким, я понимаю это, но если у артиста «во рту» прекрасный текст, написанный замечательным драматургом, и если артист понимает, что делать с этим текстом, то ничего другого не нужно. Я уверен, что так можно играть и Островского, и Чехова, и Ибсена, и Мольера, потому что это великие авторы.
— Как может артист, особенно имея такие установки, как у вас, приспосабливаться к требованиям режиссёра, каждый раз нового? Вам ведь посчастливилось поработать со многими режиссёрами, среди которых Владимиров, Бутусов, Прикотенко, тот же Кочержевский...
— Есть две вещи, которым надо посвятить все время обучения в институте: сценическая речь и открытость всем новому. Причем 98% усилий направить на развитие речи, ведь сегодня это колоссальная проблема - отсутствие культуры речи на сцене, а оставшиеся 2% — нужно, мне кажется, добиваться того, чтобы человек был открыт. Моя задача как артиста— быть открытым и в меру своих скромных способностей делать то, что просит режиссер. Доверять ему. Вся сила артиста реализуется только в случае встречи с режиссером. Максимум, что может артист самостоятельно, это сохранить природное обаяние, это важно, но явно недостаточно.
— Многие ваши коллеги берутся за обучение подрастающего поколения. Есть у вас желание стать педагогом?
— У меня нет такого желания. Это сложная тема, и меня пугает тенденция, когда артисты идут преподавать, и зачастую мастерами курсов становятся люди, пускай никто на меня не обижается, абсолютно не имеющие на это никакого права. Листаешь страницы социальных сетей. И вот знакомый артист в окружении тридцати или сорока человек. «Это мои ученики». Это же 40 судеб! Это колоссальная ответственность! Какая судьба их после этого обучения ждет? Я не понимаю, почему такое количество людей обучается актёрской профессии в непрофильных заведениях.
— Значит, есть запрос общества, а на него ответ рынка. Много желающих учиться...
— Вот. Но еще больше желающих учить. Наверное, в этом вся проблема.
— Я хотела бы вернуться к «Костюмеру». Можно ли сказать, что эти роли для вас и ваших коллег исповедальные?
— Пьеса Рональда Харвуда «Костюмер» - это очень хороший материал о театре, благодаря которому можно заглянуть в такую бездну размышлений о том, что такое театр, и написан он, на мой взгляд, достаточно нетривиально. Отмечу, что эта пьеса густонаселённая, в ней много персонажей. И, мне кажется, решение сыграть это все втроем - это мужество. Наша троица: Ольга Муравицкая, Олег Фёдоров и я, мы одного поколения, и, несмотря на то, что мы ученики разных мастеров, у нас, можно сказать, общая судьба. Мы очень много играли друг с другом. С Олей, я бы даже сказал, неприлично много, а с Олегом у нас был даже период, когда мы исполняли большие роли в очередь, несмотря на то, что мы как бы радикально не похожи (например, роль Яго в «Отелло»). И я думаю, Роман Кочержевский не ошибся, предположив, что эта общность судьбы сыграет какую-то хорошую, правильную роль в этом спектакле. Ни у кого здесь нет главной роли. Мы нарочно от этого уходили. Все три артиста - это абсолютное триединство.
— Так о чем, прежде всего, костюмер в вашем исполнении?
— О Театре. Это место - прекрасное, страшное, разрушительное и созидающее, которое пленит любого человека, прикоснувшегося к нему. И из этого плена вырваться невозможно. Театр. Для всех, кто оказывается в его пространстве, он становится и жизнью, и гибелью одновременно. Непонятно, чье это изобретение: человека или природы. И если как бы подниматься над этой проблемой выше-выше, оптику настраивать по-другому, то становится не так уж и важно, кто выходит на сцену, а кто всю жизнь проводит за кулисами. Все равно людей театра связывает какая-то общая судьба, общая бездна, общая пропасть, пропасть отчаяния. Пропасть обязательного грядущего забвения, неблагодарности и одновременно восторга. Вот о чём мы пытались рассказать.
— Хочу вспомнить еще об одной из ваших последних ролей - Сарафанова в «Старшем сыне» в постановке Галины Зальцман. Как вы думаете, почему сейчас такой интерес к советской драматургии?
—Театр же живет не в изолированном пространстве, а в определенном социуме. И значит запрос на советскую драматургию, на вопросы и ответы, которые она способна дать, действительно, сегодня очень силен...
— Запрос с чьей стороны?
— И со стороны зрителя тоже. Я это вижу на спектакле. Даже наличие известного фильма, практически культового, все равно не снижает интерес к нему. Ведь это сокрушительная по силе драматургия Вампилова, которая ставит важные вопросы и для сегодняшнего времени, эти темы попадают в нынешнюю жизнь, просто наотмашь бьют. И дело не в какой-то сиюминутной актуальности.
— Какие вопросы для вас главные в «Старшем сыне»? Какие акценты вы расставляете в вашей роли?
— Принято считать Сарафанова страдающим героем, человеком мягким, нежным, ранимым, немножко ангелом, который живет свою трудную жизнь, война отняла у него возможность стать музыкантом, он поднял двоих детей один. И вот он получает жестокий удар как будто бы в случайной сцене, когда в присутствии его семьи выясняется, что и у него есть «скелеты в шкафу». На излете войны жизнь подарила ему встречу с женщиной, шанс на счастье, который он не использовал. Мне кажется, что именно в той точке рухнула его судьба. Именно в той точке, когда он не вернулся и не разыскал ту самую Галину, с которой случился у него тот самый момент счастья, который потом в его жизни уже не повторился. А он тогда решил, что все еще будет, как это очень часто бывает с каждым из нас. И это ответ на вопрос, почему Сарафанов пускает в квартиру Бусыгина, который называет себя его сыном. Он, поверив в возможность этого, возвращается в прошлое. И именно с этим связан его порыв бросить всё, уехать в тот город, на ту южную улицу, где весна и каштаны. И сегодняшний зритель может почувствовать свое единение с этим персонажем, потому что кто из нас не упускал тот самый момент счастья.
— А скажите, есть среди сегодняшних ваших ролей какая-то наиболее любимая?
— О каждой своей роли я могу долго говорить, мне нравится почти все, что я сейчас играю. Вот например, спектакль «Обыкновенная история», который поставил Роман Кочержевский, очень мною любим из-за того, что там сложилось идеальное партнерство. В этом спектакле занято много артистов, «прямых» партнеров у меня там два. В первом акте — это в основном Федя Федотов, который играет младшего Адуева, племянника, и во втором акте — это Лида Шевченко, жена моего героя. Я этот спектакль очень люблю еще и по причине идеального литературного материала. Мне кажется, что Гончаров заслуживает того, чтобы ему уделяли больше внимания, в том числе в школе.«Обыкновенная история» - великий роман о жизни, о трансформации чувств, это прекрасная литература, чистейший язык.
— А как рождается «химия» между партнерами?
— В чем основа идеального партнерства? Если вы думаете, что, например, тесное сплетение в течение многих лет, которые мы вместе, является залогом легкости взаимодействия, вы заблуждаетесь. Оля Муравицкая, например, с которой мы бесконечное множество ролей сыграли вместе - очень трудный в репетициях для меня партнер, но какое это имеет значение, если я знаю, что Оля - одна из самых сильных драматических актрис в Петербурге.
— То есть залог успеха на сцене — это тяжёлая репетиция?
— Бывает по-разному. Часто предполагают, что актерская, партнерская близость определяется школой, фамилией мастера - это тоже не так. В моей судьбе как раз большинство артистов, с которыми сложились вот такие «химические» отношения, учились у разных мастеров.
— А единство одного творческого коллектива может стать таким залогом?
— Ну, это тема, на которой очень много спекуляций бывает. Есть такое понятие «Театр-дом»...
— Что оно обозначает для вас?
— «Театр-дом», который существует в России, — это величайшее достижение, и наша задача его сохранить. Но как будто бы слово «дом» здесь неправильное, потому что оно девальвирует понятие дома. Когда говорят «Театр — одна семья», у меня все протестует внутри... Серьезно, семья? Слово «компания» — в этом случае более правильное. Люди объединяются в театре для работы как бы по одной «группе крови», но в таком большом театре, как Театр имени Ленсовета, труппа около восьмидесяти человек. Вы что, всерьез полагаете, что 80 человек могут быть одной группы крови? Внутри театра могут существовать разные компании. Они должны в соответствии с театральной этикой (ее никто не отменял), работать, в хорошем смысле слова, соревнуясь друг с другом. Театр должен быть разным.
— Так в чем же она - «химия» театра?
— «Химия», без которой нет ничего в театре, должна произрастать из любви. Недавно я прочитал у Аллы Демидовой в интервью: «Я не могу играть с людьми, которых я не люблю». Раньше я стеснялся таких формулировок, но ведь лучше и не скажешь. И вот тут я подписываюсь под каждым словом. Очень сложно, да невозможно, а главное — зачем играть с артистом, которого ты не любишь? Поэтому любовь — очень важная составляющая для чуда на сцене.
— Возвращаясь к теме актерской судьбы. Как бы вы не определяли для себя вашу судьбу, нам, зрителям, интересно за ней наблюдать. С каждой ролью вы открываете какие-то новые грани своего таланта. Есть ли у вас роль-мечта, которую вы хотите успеть сыграть, будучи в той форме, что вы набрали сейчас?
— У меня никогда не было роли-мечты. Мечта — встретиться на сцене с людьми, которых ты любишь, и материал не имеет значения. Я лучше буду играть кота Базилио и лису Алису с актрисой, которую я люблю, чем я буду играть Гамлета в компании, грубо говоря, нелюбимых партнеров. Весь вопрос в том, кто рядом. Для меня нет проблемы влюбиться в материал.
Беседовала Надежда Кокарева
Теперь интервью с людьми театра вы не только сможете прочитать на страницах журнала “ТЕАТР+”, но и увидеть его видеоверсию в эфире телеканала “ТЕЛЕДОМ” и на интернет-ресурсах партнеров проекта.