СЕРГЕЙ АЛЕЩЕНКО: «МЫ СОВЕРШАЕМ ДУШЕВНУЮ РАБОТУ ЗА ГРАНЬЮ СЛОВ»

Тенор Сергей Алещенко — ведущий солист Государственного камерного музыкального театра «Санктъ-Петербургъ Опера», лауреат Высшей театральной премии Санкт-Петербурга «Золотой софит» в номинации «Лучшая мужская роль в оперном спектакле», обладатель медали ордена «За заслуги перед Отечеством II степени», преподаватель кафедры сольного пения Санкт-Петербургской консерватории. Наш собеседник рассказал о своем творческом пути профессионального вокалиста и о служении родному театру, в котором он дебютировал в 1998 году в партии Ленского в опере Чайковского «Евгений Онегин» и с тех пор исполнил более тридцати оперных партий отечественного и мирового репертуара.

Сергей Олегович, вы — выпускник вокального факультета Санкт-Петербургской консерватории имени Римского-Корсакова, а перед этим окончили Музыкальное училище имени Римского-Корсакова, где вашей специальностью было не академическое пение, а духовые инструменты...

Совершенно верно, училище я окончил по классу трубы. А до того была музыкальная школа, которая сейчас носит имя Мравинского, а раньше называлась просто «Музыкальная школа №4 Московского района». Я занимался там по классу трубы — и в училище продолжил обучение. В этом смысле выбирать профессиональный путь мне не пришлось, все шло само собой, естественным образом: музыкальная школа, музыкальное училище, консерватория. И слава богу, что так получилось.

И все же, почему изначально была именно труба?

Видимо, потому что в школе мои рост, вес, объем легких позволяли играть на трубе, все мои физические параметры соответствовали этому духовому инструменту. К тому же на духовые всегда, как правило, бывает недобор. Все же стремятся играть на фортепиано — ну, или на небольших деревянных духовых инструментах.

Это флейта, кларнет, гобой, фагот?

Да. А я попал на медные, но ни разу об этом не пожалел. Мой старший сын тоже трубач, сейчас он — один из самых востребованных трубачей в городе. Он со средних курсов консерватории работает в Симфоническом оркестре Ленинградской области под руководством Михаила Голикова. Впрочем, я до сих пор не забываю трубу и время от времени инструмент в руки беру, получая от этого удовольствие. В театре, кстати, однажды произошла любопытная история, связанная с моей первой специальностью. В опере Доницетти «Дон Паскуале» есть теноровая ария, вступлением к которой идет большое соло трубы. В период репетиций мне пришла идея исполнить его. Мы обсудили это с Юрием Исааковичем Александровым, и он согласился. Мы с коллегой это соло поделили пополам, так что в спектакле частично его играл трубач в оркестре, а частично — я на сцене.

Публика, наверное, была в восторге?

Ну, не все зрители сразу понимали, что происходит: это было неожиданно и не сразу очевидно. Но для самого спектакля был действительно интересный эффект, а для меня — интересный опыт перехода непосредственно с инструмента на голос. Так что школа пригодилась!

А работали ли вы в оркестре?

Да, у меня была инструментальная оркестровая практика. Я работал в оркестре Детского музыкального театра «Карамболь». И какое-то время играл в Малом симфоническом оркестре «Петроградская сторона», которым руководил Александр Полищук.

Что привело вас на вокал?

На вокал меня привело желание петь! Инструмент меня перестал сильно вдохновлять, а петь хотелось. И лет с семнадцати, со второго курса училища я начал параллельно заниматься в музыкальной школе для взрослых у преподавателя Инессы Яковлевны Смирновой. А когда мне исполнилось восемнадцать, я решил пробовать поступать на вокал в консерваторию. Тогда было подготовительное отделение, куда меня и приняли с первого раза.

А в хоре вы пели — в музыкальной школе или в музыкальном училище?

У духовиков нет хора, так что в училище я в хоре не пел. А в школе я был связан с хором. Но, опять же, только благодаря голосу. Руководителем хора была Ольга Петровна Фесенко, большой энтузиаст своего дела. Узнав, что у мальчика в классе трубы есть голос, она пригласила меня с хором петь соло. Кстати, именно Ольга Петровна познакомила меня с дирижером Равилем Мартыновым, который в те годы был профессором петербургской консерватории. Она меня к нему привела и сказала: вот мальчик, у него голос, надо ему с оркестром что-то спеть... Та история не получила продолжения, но я благодарен Ольге Петровне за все ее усилия в плане моего общего музыкального развития. Она все время говорила мне, например: давай пойдем в Оперную студию консерватории на спектакль «Свадьба Фигаро». Или: давай сходим в филармонию на симфонический концерт...

А какие детские или юношеские театральные и музыкальные впечатления повлияли на ваш выбор профессии и в конечном счете привели вас в музыкальный театр?

«Фигаро» в Оперной студии точно повлиял. Очень яркий образ в памяти остался. Конечно, я ничего не понимал тогда про перипетии сюжета, но общее впечатление было сильным: костюмы, звучание, само ощущение театра... Я ведь с детства всегда любил играть, представления разыгрывать, представлять себя кем-то, кого-то изображать, лицедействовать. И чтобы обязательно кто-то на это смотрел. Мне всегда нужна была публика.

Как вы оказались в театре «Санктъ-Петербургъ Опера»? Что вас привлекло в этом театре? Понравились стилистика, эстетика, формат, возможно, режиссура?

Есть одна «судьбоносная» история, которую я всегда вспоминаю, говоря о выборе театра. Мой педагог в консерватории Михаил Николаевич Егоров в свое время отправлял меня на прослушивания в Мариинский, но когда на выпуске встал вопрос, куда идти работать, он мне сказал: «Иди к Юрию Александрову. Театр маленький, камерный, но если ты получишь практику там, тебе ничего уже не будет страшно». И действительно, опыт работы у нас таков, что не оставляет после себя «пустых мест», удовлетворяет все профессиональные амбиции.

А вы к моменту прихода в театр были знакомы с его репертуаром?

Да, видел несколько спектаклей. Не все, конечно. И не скажу, что они мне прямо дико понравились. Но они привлекли внимание и равнодушным не оставили. Я не только услышал привычные, знакомые оперы, но и увидел именно интересные постановки с неожиданной трактовкой. Это спектакли, оставляющие после себя след и заставляющие подумать.

Думали ли вы когда-нибудь о том, чтобы перейти в другой театр, более крупный?

Тут вспоминаются слова Суворова: плох тот солдат, который не мечтает стать генералом... Я, к счастью, получил определенную «прививку», работая в больших театрах — в Михайловском, в Мариинском, не говоря уже о гастролях в различных музыкальных театрах России и мира. Но мое основное мое место работы было и остается в «Санктъ-Петербургъ Опера», и это отнюдь не случайно. Камерность нашего театра имеет множество плюсов. С одной стороны, у нас и зал-то, по большому счету, не оперный: он концертный, бальный, под оперу мало приспособленный. Это доставляет определенные неудобства. Но, с другой стороны, работа артиста здесь настолько подробная, четкая, приближенная к драматическому способу существования на сцене, а каждый спектакль имеет настолько большое значение, что для меня это очень привлекательный момент. У нас совсем нет той пресловутой оперной «ходульности», заштампованности, «картонных» персонажей, что иногда свойственны оперным постановкам крупной формы на большой сцене. У нас все подробно, все выпукло, все ярко, все предельно честно, и это не позволяет расслабиться на сцене.

Значит, вам как раз импонирует этот камерный формат, близость к зрителю, невозможность актерски сфальшивить, жирными мазками сделать роль?

Да, мне нравится наш формат работы, и я очень ценю возможность работать именно так. Большая сцена зачастую лишает артиста непосредственности общения с залом, энергетического обмена. А мы не разделены глухой стеной темноты, у нас нет огромной оркестровой ямы. Мы по большей части видим публику — как и она, естественно, видит нас. Такое взаимодействие гораздо плотнее в камерном театре, нежели в большом.

Можете ли вы влиять на планы художественного руководства — озвучивать свои пожелания, когда наступает момент выбора материала и распределения ролей?

Со стороны солистов периодически звучат пожелания по поводу постановки тех или иных опер, но в выстраивании репертуара в основном преобладают желания и предпочтения руководства. В этом мне нравится то, что вкус Александрова не ограничен одним определенным музыкальным стилем или каким-то одним языком исполнения. Нам грех жаловаться: у нас в репертуаре есть итальянские, французские, немецкие, английские произведения и, конечно, русская опера, музыка разных жанров и стилей — от старинной до современной. У нас сейчас, если не ошибаюсь, 34 активных наименования в репертуаре. Для такого коллектива, как наш, это очень обширный репертуар! Здесь, кстати, еще одно существенное отличие нашего камерного театра от крупных театров с «бесконечной» труппой: там певцы могут встать в долгую очередь и ждать своего спектакля месяцами, а у нас, при сравнительно небольшом количестве солистов, на каждого приходится приличная нагрузка, достаточно весомый ряд регулярно исполняемых ведущих оперных партий. Солисты больших театров иногда могут об этом только мечтать.

А ваш зритель, ваш слушатель — какой он?

Я не знаю, подготовленный ли приходит зритель или нет, слушал ли он раньше оперу или не слушал. Моя задача в том, чтобы человека увлекло, даже если он оказался в музыкальном театре впервые. Каждый раз я хочу сделать для этого все возможное, а уж понравится спектакль или нет — дело вкуса каждого. Слушатель, знакомый с оперой, может подумать: «Я знаю все про эту музыку и могу сравнивать, например, Алещенко с выдающимися мировыми исполнителями, и вот они мне нравятся, а его интерпретация не убедила». Или наоборот: «Я знаком с другими исполнителями, но это для меня что-то новое, интересное». К моему большому исполнительскому счастью, я много раз слышал благодарные отзывы в свой адрес — и лично, и опосредованно. Зрители говорят и пишут: «Мы послушали в вашем исполнении такую-то оперу, теперь мы будем ходить в ваш театр!» А однажды в Твери после концерта ко мне подошел человек со словами: «Я видел, какое удовольствие вы сами получаете от нахождения на сцене и от общения с публикой. Теперь я понимаю, что буду ходить на концерты классической музыки и на оперные спектакли».

Это дорогого стоит!

Конечно! Такие отзывы я бережно храню в памяти, потому что они напоминают, как ценна и для чего нужна наша непростая певческая профессия.

Как вы считаете, почему опера никогда не устареет? Несмотря на любые трансформации театрального искусства, на всевозможные эксперименты в музыкальном театре, классическая опера — это вечный жанр?

Возможно, мой ответ прозвучит несколько пафосно. Но я считаю, что опера вечна. Потому что, как говорят итальянцы, «пение начинается там, где заканчиваются слова», а само слово «опера» означает «работа». Таким образом, слушая оперу, пробуждая свои эмоции и чувства, мы совершаем душевную работу за гранью слов. Работу, в которой человек всегда будет нуждаться, пока он — человек.

Беседовала Мария Кингисепп

Фото:  пресс-служба  театра "Санктъ-Петербургъ опера"