АЛЕКСЕЙ РЫБНИКОВ: «РОК-МУЗЫКА — ЭТО СТИЛЬ ЖИЗНИ И ФИЛОСОФСКАЯ ИСПОВЕДАЛЬНОСТЬ»

Ровно 50 лет назад, в мае 1976 года, в СССР появилась первая рок-опера — «Звезда и Смерть Хоакина Мурьеты». Произведение Алексея Рыбникова на стихи Пабло Неруды и Юлия Кима, поставленное Марком Захаровым в театре «Ленком», стало настоящим прорывом, несмотря на тотальный запрет рок-музыки в стране. В преддверии юбилея легендарный композитор в интервью нашему изданию рассказал о революционности оперы, съёмках собственного фильма «Дух Соноры» и предстоящей премьере в жанре «тотального театра».

- Когда рок в стране находился под запретом, в 1976 году появилась рок-опера «Звезда и Смерть Хоакина Мурьеты». В чем была ее революционность?

- Для этого надо представить ту обстановку, в которой мы жили. Это была обстановка тоталитарного государства. Был один вид идеологии, и всё, что было за ее границами, считалось неприемлемым. Это было время холодной войны, и рок-музыка оказалась очень сильным оружием капиталистического мира. Молодежь воспринимала рок-музыку, как новое слово в искусстве, которое несло новую энергию свободных людей. Много шума наделала американская рок-опера «Иисус Христос - суперзвезда». Тогда нам пришла идея совершенно «подпольно» создать нашу рок-оперу! Я понимал, что мое благополучное существование в Союзе композиторов будет поставлено под угрозу. А к тому времени  я написал много симфонической музыки, успешно работал в кино. И если бы в этот момент я написал рок-оперу и предъявил ее, меня бы сразу внесли в черные списки, что и произошло. Поэтому, когда Марк Захаров предложил постановку, а он был эпатажный режиссер, он решил бросить серьезный вызов обществу. Мы понимали, что ему это будет позволено: он был коммунистом, и руководство партии считало, что Захаров должен знать меру во всем. Решили, что «прикрытием» будет литературная основа - драматическая кантата чилийского коммуниста Пабло Неруды «Сияние и смерть Хоакина Мурьеты». У меня был необыкновенный азарт, хотя не было никакой аппаратуры, мы всё делали сами. И вот появилась рок-опера. В главных ролях – Николай Караченцов, Александр Абдулов и ленкомовская молодежь. Рок-оперу показывали тайно в фойе театра, после полуночи. А потом решили показать Захарову на большой сцене. И хотя постановка начиналась с большого портрета Пабло Неруды, нас это не спасло: рок-опера вызвала большой ажиотаж, постановку запрещали одиннадцать раз. Это был настоящий рок! Без всяких скидок. Но нам удалось прорваться, премьера состоялась в мае, 50 лет назад.

- Что так нравилось публике в рок-музыке?

- Во-первых, это новые острые ощущения от музыки, которые мы обрели тогда, в 70-ые годы. А сейчас, как мне кажется, молодежь их утратила. В 80-х этого уже не было: пришло «диско». А рок - это не только музыка, это был стиль жизни, манера общения и философская исповедальность. Да, в этом движении было много и демонического. Люди неосознанно к этому стремились, потому что, прежде всего, рок-музыка несла раскованность чувств, свободу ощущений. В это же время случилась сексуальная революция, и эти явления не случайны. Во всем мире тогда был бунт против успокоенности буржуазного общества. Рок был музыкой бунтарей.

- Несколько лет назад Вы решились на необычный шаг: самостоятельно, как режиссер, снять фильм по уже новой версии рок-оперы со стихами Юлия Кима «Хоакин Мурьета. Любовь и смерть». Вам было 70 лет, и Вы рискнули освоить новую профессию. Вы с самого начала понимали, каким будет фильм?

- Я недалеко ушел от Эйзенштейна в том смысле, что я рисовал. Мне нужна была раскадровка, продуманная композиционная выразительность кадра. Пока я не видел кадр в нарисованном виде, я не мог ничего снимать. Еще мы боролись с тем, как бы не попасть в «телевизионный формат», нам нужна была глубина киноизображения. Снимали на очень хорошую камеру так, чтобы было ощущение пленки. Вообще, на съемках фильма каждый этап является решающим. А, кроме того, я обожал импровизировать. И на съемках порой задуманное не смотрелось так, как планировал. Значит, должна быть быстрая реакция, чтобы мгновенно всё переделать и поставить другие задачи. И всё это должно было обязательно совпадать с настроением музыки. У меня был главный камертон – музыка. И если изображение начинало разрушать музыку, это не годилось. А обычно всё идет от другого: тебе, как композитору, дают изображение и ты пишешь под него музыку. У меня в работе над фильмом всё было наоборот. Мы громко ставили фонограмму на съемках. И артисты у меня в кадре не пели под фонограмму. Все пели в кадре живьем.

- Это была ваша принципиальная позиция?

- Да, принципиально. Я удивляюсь, почему до сих пор  все музыкальные номера снимаются так, что под записанный заранее вокал актер просто открывает рот. А у нас рок-опера. И в опере так нельзя, потому что элементарно в глазах человека появляется пустота, ведь он думает, как попасть в фонограмму. А когда актер свободно существует – другая жизнь в кадре! Всё, что я снимал, пелось на площадке. А потом, конечно, озвучивалось в студии.

- Были сцены, которые Вы сняли с первого дубля?

- Очень много. Первый дубль давал ту самую непосредственность, которую невозможно повторить. И оператор у меня был совершенно гениальный – Александр Мартынов. Он фанатически чувствует кадр. И он «жил» вместе с камерой. Ни разу у нас не было статичных неподвижных планов. Для меня и в музыке это важно – вызвать ощущение, создать напряжение. И еще я был против, чтобы актеры играли в новеньких костюмах. У меня в квартире работал целый комбинат по «старению» костюма. А потом мы узнали, что оскароносный художник по костюмам в Голливуде работал точно так же. Одежду для правдоподобия нужно было изрядно состарить: химикатами, стирками, «отбивками».

- В фильме «Дух Соноры» у Хоакина Мурьеты и у всех персонажей костюмы соответствуют месту и времени?

- Конечно!

- Когда Вы задумали показать спектакль «Дух Соноры» в форме «тотального театра», а это состоится 17 июня в Центре исполнительских искусств, Вы соединили и кино, и живую музыку, и актерскую игру на сцене. Но Вам захотелось для полноты ощущений использовать еще и лазер, и дым, и огонь. Что это дает?

- И дым, и огонь, и лазеры – это атрибутика рок-концерта. Хотя, я понимаю, что было бы достаточно трех музыкантов на сцене, чтобы полностью сделать рок-концерт. Но я решил соединить фильм, театр и рок. Я задавался вопросом: как будет сочетаться атрибутика театрального действия с грубыми рок-эффектами, как большие крупные планы героев фильма будут сочетаться с фигурами актеров на сцене. Ведь никто этого не делал пока.

- Задумав премьеру в необычном жанре, Вы решились еще на один смелый шаг, свойственный молодым и дерзким режиссерам: Вы приглашаете журналистов и блогеров на открытую репетицию, причем, задолго до премьеры  - 26 мая, в день 50-летия рок-оперы «Звезда и Смерть Хоакина Мурьеты». Удастся приглашенным посмотреть на так называемую «кухню»?

- Мне самому, прежде всего, интересно понять, как собирается воедино вся картина. В кино уже поздно что-то менять, а вот то, что происходит на сцене можно еще поправить.  А вообще, мы идем по целине. Вместе с фильмом сыграть рок-оперу как на концерте и еще соединить это со спектаклем – так никто не делал.

Текст – Елена Мамонтова Фото – Юлия Губина, Евгений Люлюкин