Евгений Клубов: от публицистики до абсурда, от легкого жанра до классики

45 лет, целая жизнь. Столько заслуженный артист Санкт-Петербурга Евгений Клубов служит в Молодежном театре на Фонтанке.

Сегодня его можно увидеть в роли Жевакина в «#Женитьба.НЕТ», сразу в двух ролях в «Абанамат!» по Довлатову. Он и губернатор острова в «Жозефина и Наполеон», и раввин в «Иове». Священник в «Дон Кихоте» и комендант крепости в «Жаворонке». Слуга в «Стакане воды» и миллионер в «Школе налогоплательщиков».

Судьбе было угодно послать Евгению Михайловичу редкую удачу — актер, не покидая театр в Измайловском саду, прошел «школу» трех режиссеров-личностей, чьи спектакли всегда будоражили театральный Ленинград/Петербург. Владимир Малыщицкий, Ефим Падве, Семен Спивак. Режиссеры разных взглядов на театр, разных подходов к материалу, к артистам. И каждый из них для Евгения Клубова — это целый том воспоминаний, размышления. Частью из них актер поделился с журналом «Театр+».

МАЛЫЩИЦКИЙ

Моим педагогом, благодаря которому я узнал по-настоящему, что такое театр, был Владимир Афанасьевич Малыщицкий. Наш мастер курса Рубен Сергеевич Агамирзян отталкивался от системы Станиславского и учил ремеслу. А у Владимира Афанасьевича было другое восприятие театра. Он учил нас в ремесле находить живое — то, что он находил у Ежи Гротовского, у Юрия Любимова. Мы очень любили Малыщицкого. Помню, как однажды первого сентября, на руках несли его по мраморной лестнице на второй этаж нашего института. …Он всегда искал правду. И первые впечатления от его спектаклей остались у меня на всю жизнь. Особенно «Сотников», который он поставил еще в студенческом театре Института железнодорожного транспорта. Казалось бы, «бедное» пространство, никаких особых декораций — только стол и дощатый помост. До сих пор помню звук шагов босых ног Сотникова по этой плахе. Никакой музыки, никаких «подпорок», создающих атмосферу. Только «обнаженные» артисты и такое же «обнаженное» слово. Но оторваться от них было невозможно. Оказалось, что этого достаточно для настоящего зрительского потрясения. Причем нас уже не так обжигала тема войны, как тех, кто вырос в сороковые, или чьи отцы не вернулись с фронта. Личная боль стала обрастать приметами официоза. А вот Малыщицкий сумел пробиться к нам сквозь этот слой.

В поисках правды он не брал абы какой материал. У него были авторы «одной группы крови» с ним — Александр Володин, Фазиль Искандер, Вячеслав Кондратьев, один из авторов «лейтенантской прозы». Помню пронзительный спектакль по его «Отпуск по ранению»: солдат приезжает после госпиталя в Москву и видит — работают рестораны, пивные, люди ходят в театр, кино. А он только что вернулся из ада и думает: «А как же мы победим?» Даже страшно, как современно это звучит сегодня...

Малыщицкий был такой летящий, что ли… Всегда в черном пиджаке. Была в нем эта «инаковость». Не случайно его называли Дон Кихотом театра. Так и было. Он нес свою идею, как испанский идальго. Надо вспомнить атмосферу эпохи застоя, чтобы осознать, как ему удавалось прорывался сквозь царящую унылость и нас заряжать своей публицистической энергией правдоискательства.

Мы же своими руками построили театр на месте катка! Это был театр со студийным духом. Мы приходили на каждый спектакль и, если не были заняты, раздавали зрителям листочки: «Будьте добры, после просмотра поделитесь своим мнением». После мы собирали эти бумажки, и Малыщицкий, часов в одиннадцать-двенадцать вечера собирал нас: «Ну, давайте почитаем». Потом брал книгу: «Вот мне Володя Высоцкий прислал новую страницу из своего "Нерва"». И начинал читать. Признаюсь, иногда хотелось домой — уже поздно, а еще ехать на метро, к тому же дети маленькие ждут. Но все вставало на места, когда мы выходили в «Сто братьев Бестужевых» и, держа фонари, произносили: «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы». Те почти ночные беседы нужны были, чтобы эти слова звучали не пафосно, а шли изнутри. Малыщицкий закладывал в нас ту правду, которую хотел донести до зрителей. Но однажды история «студийности» нашего театра закончилась. Так сложились обстоятельства, сегодня и не хочется их вспоминать.

ПАДВЕ

Молодежный театр возглавил Ефим Падве… Ефим Михайлович Падве, любимый ученик Георгия Товстоногова. Как мы его называли и называем — Фима… Талантливый и мужественный человек. И человек трагической судьбы.

Нам было трудно — мы лишились своего «учителя», и к нам пришел художник совершенно другой эстетики, другого взгляда на театр. Но Падве было еще сложнее. И это стало ясно потом. А когда Ефим Михайлович только пришел, он честно сказал нам: «Ребята, я вас не знаю. Но у меня есть одна идея». Он  придумал обыграть место, где находится наш театр, тем более что у Измайловского сада длинная, интересная история. Ефим Михайлович решил оттолкнуться от того времени, когда сад был превращен в театр «Буфф». Серебряный век, декаданс, немое кино — все это звучало так интригующе, особенно после аскетичной публицистики Малышицкого. Зрителю тоже это пришлось по душе. На премьерные показы спектакля «Звучала музыка в саду» лишний билетик спрашивали у Техноложки, а у Измайловского сада дежурила конная милиция.

Потом были спектакль по «Игроку» Достоевского, «Дорога на Литтл-Дот» по Стейнбеку, «Утиная охота» Вампилова. Оттолкнувшись от легкого жанра, Падве искал вместе с нами глубокие смыслы. И он, действительно, был учеником своего мастера Товстоногова. Мы в полной мере в этом убедились, когда начались «застольные периоды», где он методично разбирал каждый эпизод, для каждого персонажа стремился найти мотивацию поступков и действий. Это всегда был долгий и мучительный процесс, но, когда ты выходил на сцену, ты жил в этом пространстве. Помните, у Анатолия Эфроса была книжка «Репетиция — любовь моя»? Именно так — через муки к любви…

Но критики «съели» Ефима Михайловича. Не простили ему легкости спектакля «Звучала музыка в саду», не простили, что он не был публицистом от театра. И однажды он пришел к нам перед самым отпуском и сказал: «Ребята, я подумал, и решил уйти. Хочу начать новый этап своей жизни. А к вам придет хороший режиссер, Семен Спивак». Сейчас, с высоты прошедших лет, я иногда думаю, что же мы все могли бы тогда сделать, чтобы остановить Падве…

СПИВАК

Однажды однокурсница Оля Феофанова пригласила меня на спектакль «Кабанчик» Молодого театра, мол, такая хорошая постановка, надо обязательно посмотреть. Проходит совсем немного времени, и режиссер Молодого театра возглавляет наш театр. Семен Яковлевич шутя говорит о «бескровном слиянии двух трупп».

И началась новая история Молодежного театра на Фонтанке — с «Танго» Мрожека. Для меня этот спектакль — явление из ряда вон выходящее. Такое же состояние я испытал на «Серсо» Анатолия Васильева, хотя спектакли абсолютно разные. О «Серсо» говорили, что это не спектакль, а стихотворение о жизни. Я бы сравнил его с музыкальной пьесой, может быть, Шопена. Что-то невероятно легкое, эфемерное возникает между артистами и перетекает от одного к другому, и вдруг рождается невероятное чудо ансамбля. И, к слову, о муках на репетициях, из которых иногда рождается это чудо. Кто-то из участников «Серсо» (а там играли прекрасные актеры — Алексей Петренко, Альберт Филозов, Наталья Андрейченко, Людмила Полякова) признался мне: «Мы так его, Васильева, ненавидели! Петренко вообще с ним разругался вдрызг, не разговаривал с ним». Но в итоге появился шедевр…

А у нас было «Танго» Мрожека. Спектакль стал легендой, кому посчастливилось его увидеть, вспоминают до сих пор свои впечатления. Мы тогда только-только начали постигать театр абсурда, но Спивак это делал по-своему, сочувственно к человеку. В этом его отличие от многих современных режиссеров — было и остается. Он не гонится за яркой формой ради формы: а давайте Гамлета оденем в шорты и майку-алкоголичку или, наоборот, поставим его на коньки или посадим в бассейн. Семену Яковлевичу важно понять, что хотел сказать автор пьесы. И при этом даже водевиль конца 18 века «Своя семья, или Замужняя невеста» поднял до высоких человеческих тем…

Буквально через пару лет после прихода к нам Семен Яковлевич поставил спектакль «Смерть Ван Халена». И там героиня Дарьи Юргенс говорила замечательную фразу «Свет идет впереди воздуха». То же самое можно сказать о спектаклях Спивака — «свет идет впереди воздуха». И в «черной фантасмагории» «Танго» Мрожека, и в булгаковских «Днях Турбиных», и в чеховских «Трех сестрах». И в глубокой и трагичной истории о быстротечности и хрупкости жизни в «Нашем городке» по Уайлдеру, в конце которого зрители сидят несколько минут замерев, и только потом раздаются аплодисменты. Ведь что такое «свет»? Это любовь. И это то, что необходимо зрителю.

…Бывают режиссеры, которые всю идею спектакля реализуют в главных героях. А для Семена Михайловича нет проходных ролей. Из персонажа второго, а то и третьего плана он умеет создать образ. Мой Робер де Бодрикур в «Жаворонке» по Аную был всего лишь эпизодом. Но этот грубый солдафон, бабник, почти животное, должен был преобразиться, когда к нему приходила эта девочка, Жанна Д’Арк, и пробуждала в нем душу человеческую.

Для зрителя это откровение, а для артиста — профессиональный вызов. В распоряжении исполнителей главных ролей весь спектакль. И на этом долгом пути, если что-то не задалось в самом начале или в какой-то сцене, всегда актер или актриса может взять реванш в финале. А если ты выходишь на сцену в эпизоде, ты эту дорогу преображения должен пройти за короткое время. Для меня в этом и проявляется мастерство. Я знаю немало артистов, которые играют главных героев, но «ломаются», когда им попадается маленькая характерная роль. Потому что это вообще другой жанр. И дело не во времени нахождения на сцене, и даже не в количестве текста. Помните, как Наталья Дмитриева, увы, недавно ушедшая от нас, играла в «Трех сестрах» няню? Ну, казалось бы, что за роль — почти бессловесная. А мы смотрели на нее и видели судьбу человека. Вот это, я считаю, высокое искусство.

ВЕРСАЛЬСКАЯ ИСТОРИЯ

Мне постоянно достаются роли французов, англичан, а хочется какого-нибудь «маленького» человека из русской классики. Кого-то из персонажей Достоевского, например. Или даже советского колхозника. Я бы с удовольствие сыграл какого-нибудь шукшинского «чудика».

Когда меньше всего ждал, пришла роль Фигаро. Мне уже было за 50, какой Фигаро — удивился я, когда Жан Даниэль Лаваль предложил мне эту роль. Мы же привыкли видеть Фигаро молодым, стремительным человеком, и сразу представляется Андрей Миронов в плучековской «Женитьбе Фигаро». Но мне предложили роль в «Севильском цирюльнике», а это совсем другое дело. И главное — режиссер хотел, чтобы мой Фигаро был «голосом» французского народа. Так что это был любопытный опыт. Во-первых, премьеру играли не где-нибудь, а в Версале. И это довольно странное ощущение — когда со сцены видишь королевскую ложу, а там фигуры Людовика XV и Марии-Антуанетты, — словно наблюдают за тобой, «представителем народа». Во-вторых, я впервые столкнулся с тем, что называется бульварным театром. И никакого Станиславского в помине нет, разумеется. Режиссер говорит: «Делайте так и так». «А почему? Что им движет, моим Фигаро?» — «Просто делайте так и так…». На этом режиссура заканчивалась, и я лишний раз убедился, что наш, русский психологический театр — лучший. Но французы были в восторге: «БравО, бравО!» кричали. И рабочие сцены радостно здоровались: «О, бонжур, месье Фигаро!»

С этим спектаклем мы потом почти месяц колесили по Франции. Но самое большое впечатление я получил уже перед отъездом, когда друзья Валеры Кухарешина, живущие в Париже, отвезли нас на Сент-Женевьев-де-Буа, знаменитое русское кладбище под Парижем. Дело было в ноябре, висело серое небо и падал противный мокрый снег. А туда приехали — и никакого мороси, и солнце освещает это святое место. Именно святое.   Я очень люблю Бунина, и шел к нему. Но понял, что там невозможно прийти к кому-то одному, когда вокруг тебя весь Серебряный век. Переходишь от одной могилы к другой — и это все родное. Обычно за границей я быстро от нее устаю, ловлю себя на мысли: «Господи, как же домой хочется!» А тут у меня было ощущение, что я на родине. Очень сильное впечатление.

В какой-то момент подъехал туристический автобус. «Свои», — подумал я. А оказалось французы, для которых наш пантеон — очаг культуры. И стало мне немного обидно за самого себя. Я же помню, как мои дети в свое время ездили в автобусные туры, и были во Франции. Куда все стремились — в парижский Диснейленд, на Эйфелеву башню, ну, может быть, еще в Лувр. А надо сюда привозить, в Сент-Женевьев-де-Буа — так остро здесь осознаешь, как много значит русская культура…

Беседовала Елена Боброва