Юрий Александров: «Наш театр всегда был театром-школой»
Театр «Санктъ-Петербургъ Опера» открылся в 1987 году. Создать не просто «театр», а оперный театр с живым оркестром, с настоящей красотой на сцене — и, создав, не дать ему утонуть в бурное время 1990-х, — это задача, требующая огромной самоотдачи. Театр, который задумывался как творческая лаборатория, стал успешным музыкальным театром, сохранил дух экспериментаторства. Верный себе, театр удивит зрителей уже в ближайшие месяцы двумя премьерами — незаконченной оперы Рахманинова и полного темных страстей «Макбета» Верди. Накануне открытия юбилейного, 40-го сезона мы встретились с Юрием Александровым, основателем и художественным руководителем театра «Санктъ-Петербургъ Опера», вспомнили, как все начиналось и поговорили о предстоящих премьерах.
Юрий Исаакович, я помню, как многие удивлялись: зачем режиссеру Мариинского (тогда еще Кировского) театра биться за свой театр безо всякой надежды выжить?
Да, многие крутили пальцем у виска: «Ну зачем тебе все эти хлопоты? Сидишь благополучно в Кировском театре, выпускаешь спектакли, ездишь на гастроли». Никогда не забуду, как мы репетировали свой первый спектакль, «Риту» Доницетти, на квартире у концертмейстера раздвигали столы, обеденные стулья и на освободившемся пятачке придумывали мизансцены. Тесно, страшно неудобно, но по горящим глазам артистов, которые работали только за интерес, я понимал: надо идти дальше, несмотря ни на что, несмотря на унижение, на которое постоянно шли, выпрашивая какие-то копейки, вымаливая аренду помещения.
А свой театральный дом я не получил, а буквально вырвал. Придя в особняк барона фон Дервиза, мы были оглушены масштабом предстоящих работ. Все было в ужасном состоянии, обито какой-то фанерой. Окна без стекол, здание промерзло насквозь. Первым делом заменили обогреватели, поставили окна — уже хорошо. Но и потом играли, глотая строительную пыль под грохот отбойных молотков. Двадцать лет мы ремонтировали наш дом — отвоевывали буквально по сантиметру.
В общем, это был мучительный процесс, и в нем были и комические, и трагические истории, потому что мы все искали клад какой-нибудь. Ну должен же здесь быть клад!
Нашли?
Как сказать — мы в оркестровой яме под грудой храма обнаружили роскошный немецкий контрабас. Причем, именно этого инструмента у нас не было, так что «сокровище» оказалось ко времени. И он до сих пор в нашем оркестре!
Я особенно люблю ваш театр за ваше мессианство. Пару лет назад открыли зрителю оперу Бизе про Ивана Грозного, а оперу Доницетти о путешествии Петра I в Ливонию и вовсе извлекли из небытия.
Знаете, у меня есть много наград, но вот медаль Доницетти для меня особая — я, когда на нее смотрю, вспоминаю о той моей большой работе, которой горжусь. Ведь не будь нашего театра, опера Доницетти «Петр I, или Невероятные приключения русского царя» не появилась бы на свет. Оригинальная партитура исчезла в огне пожара венецианского театра и была воссоздана по моей инициативе с помощью замечательного итальянского музыковеда, директора Фонда Доницетти в Бергамо Пьеранжело Пелукки. В итоге эта прелестная, словно тончайший фарфор, опера вошла в реестр сочинений Доницетти.
В каком-то смысле мы дали новую жизнь и «Эсмеральде» Даргомыжского, она идет только в нашем театре. Однажды некий режиссер взялся за нее с холодным носом, спектакль не получился и на оперу поставили клеймо «неудача молодого композитора». А я ухом музыканта слышал все то, что Даргомыжскому советовали товарищи по «Могучей кучке», каждый из них тянул в свою сторону. И в итоге «жемчужина» обросла всякими ненужностями. И мы год работали с партитурой, очищали ее, и в итоге оказалось, что Даргомыжский написал удивительную вещь — оперу-романс.
На этот раз нас ждет сочинение Рахманинова «Монна Ванна», о котором слышали только специалисты.
Эта премьера пополнит неоконченные сочинения, к которым мы обращались, а у нас с огромным успехом шли и «Женитьба» Мусоргского, и «Игроки» Шостаковича. Я люблю незавершенные оперы — они дарят возможность что-то домыслить. «Игроков» я посвятил Исааку Давыдовичу Гликману (музыковед, литературовед, либреттист, профессор петербургской консерватории – прим.ред.), другу Шостаковича, и поставил спектакль на основании их переписки во время Великой Отечественной войны.
Теперь взялись за «Монну Ванну» Рахманинова. Музыка в чем-то напоминает «Электру» Рихарда Штрауса, которая, кстати, идет в «Санктъ-Петербургъ Опера». В итоге сочинение долгие годы оставалось лишь в рукописи и лишь в 1980-х Игорь Букетов (американский дирижер русского происхождения – прим.ред.) оркестровал «Монну Ванну».
Но широкого хождения опера так и не получила?
Букетов в 1984 году исполнил «Монну Ванну» в США, а в России оперу исполняли лишь однажды, в концертном формате. Так что у нас она впервые обретет полноценную сценическую жизнь.
А в чем суть оперы?
Все происходит в 15 веке, в осажденной Пизе. У защитников нет ни оружия, ни еды, гибель неминуема. Но осадивший город флорентийский полководец готов отступить от Пизы, но с условием — жена главного защитника осажденного города должна прийти к нему обнаженной. И она готова пойти на эту унизительную жертву. Муж готов ее проклясть, предупреждает, что ее забросают камнями, как шлюху, но она стоит на своем: «Будь что будет, но когда умирает тридцать тысяч человек, я иначе не могу».
В «Монне Ванне» есть ожесточение, ненависть, то, что связано с войной. И для меня там есть возможность нормального финала. Так что эта опера звучит очень современно. Театр должен откликаться на боль, на то, что волнует современных людей, а не быть золотой клеткой, в которой красиво чирикают птички.
Любопытно, что у вас получается подряд две работы, раскрывающие разные ипостаси женщины – женщина, жертвующая собой, и женщина-убийца, я имею в виду, конечно, леди Макбет. Ведь оперу по знаменитой шекспировской трагедии мы увидим в декабре.
Опера — это всегда про женщин, потому что женщина богата своим чувственным началом.
И, да, ведьмы – это тоже женщины… Так как вы интерпретируете оперу Верди «Макбет»?
Пролог красивый, очень тихий — все начинается с рая и Адама и Евы, которые совершив первородный грех, оказались на Земле. А Земля — это ад. И первые, кого они встречают — ведьмы. Верди, гений, для этих зловещих существ написал веселую музыку в духе «У самовара я и моя Маша». И у нас они хохочут на фоне видеопроекций кадров различных войн. Они счастливы от того, что могут творить зло, все время целуются, радуются друг другу. При этом варят свое зелье, и мы видим, как в котел летит оторванная ручка младенца...
С этой встречи с ведьмами начинается история расчеловечивания. Вначале мы видим Макбета — яркую личность, воина, с горящими глазами от победы в битве, готова жертвовать своей жизнью ради идей справедливости. И леди Макбет — рожденная для любви, для семьи. И из-за ведьм, этих бессердечных, бесполых существ они постепенно превращаются в чудовищ, которые уже не могут жить без крови. Что может быть страшнее женщины, которая будучи природой создана быть матерью, способна убивать детей?
Но сама она лишена детей, и в этом ее и Макбета проклятие.
У нас в спектакле каждая их встреча заканчивается сценой близости. В начале Макбет оберегает жену своей любовью, но потом возникает какое-то ожесточение и постепенно леди Макбет превращается в распутницу, а ему это начинает нравиться, любовь становится орудием порабощения, и в конце концов, они уже сходятся как дикие звери. Они теряют самое ценное, что у них есть — человеческую природу. И это касается всех героев пьесы Шекспира. Даже благородного Макдуфа. Макбет сжигает дом, убивает жену, детей Макдуфа. Но Макдуф не может отомстить, он говорит: «У Макбета нет детей». Понимаете, как это страшно — человек не может осуществить месть только потому что, у его врага нет детей, которых он мог бы убить!
Но что еще страшнее — в конце, когда Макдуф должен передать корону наследнику трона Малькольму, он на мгновение прикладывает ее к себе. Раздается крик в оркестре и в хоре, и Макдуф в ужасе от того, что с ним совершается, отдает ее законному королю. Но оглянувшись, он видит, что вокруг него сидят ведьмы. И мы понимаем, что ничего с гибелью Макбета не закончилось, потому что это вечная история войны за власть, за деньги, за ресурсы и так далее. Главное, что она ведется за человеческие души. Поэтому в нашем спектакле мы подчеркиваем вневременность истории Макбета, сшив всем камзолы из маскировочной ткани цвета хаки.
Но после этого охватывает отчаяние безнадежности — все циклично, а значит бессмысленно.
Нет, не бессмысленно. Все люди сотканы из противоречий, в каждом из нас существует и рай, и ад, Бог и демон. И надо показывать, как страшно, и как легко сделать первый шаг на пути ко злу, застыть над пропастью.
«Макбет» — психологически сложная опера. Верди писал по поводу некоторых сцен супружеской четы убийц: «Эти моменты не должны быть распеты. Необходимо передать их игрой и декламацией…»
Да, это психологический театр. «Мой разум полон скорпионов!» — жалуется Макбет своей жене, и зритель должен реально ощутить муки человека, превращающегося в чудовище. И перед исполнителем партии Макбета стоит невероятно трудная задача. Он должен иметь три-четыре разных голоса. Вначале — светлый, потом в нем должно звучать озлобление. Когда Макбет сходит с ума — это третий голос, и наконец, голос умирающего Макбета. Значит, артист, который практически не сходит со сцены, должен выстроить эту палитру голосов, чтобы она соответствовала драматургии. Но наш театр всегда был «театром-школой» для певцов. Для режиссеров. Для дирижеров. Для всех, кто занимается этим искусством. И с точки зрения профессии, и с точки зрения, их гражданской позиции. Поэтому у нас вместе с «Травиатой», «Мадам Баттерфляй», «Тоской» идут спектакли, которые рождены временем. Я помню, как зрители рыдали на наших спектаклях «Крым» Мариана Коваля, «Молодая гвардия» Юлиана Мейтуса, которые стали диптихом «Чтобы помнили...» Вместе со студентами курса Семена Спивака мы поставили музыкально-драматическую поэму «Октябрь.17» Вано Мурадели, убрав из нее политику, и оставив историю девочки, которая погибла в этой революционной сумятице. Это был очень сильный спектакль, и мне рассказывали, что артисты Спивака вспоминают его до сих пор, а прошло уже почти десять лет. Мы отдавали себе отчет, что это проект на один-два показа, но все же мы пошли на финансовые затраты, потому что опять же, мне важно было, чтобы артисты задумались о том, что есть предначертанная судьба России. На таких спектаклях люди воспитываются. И зрители тоже.
Беседовала Елена Боброва